Владимир Сорокин: «Надо поворачиваться к Востоку...»

До недавнего времени Владимир Сорокин был, пожалуй, больше популярен на Западе, чем в России. Впрочем, в последнее время ситуация изменилась, он часто появлялся на телеэкране, его знают, за его работами следят. Только что вышел новый роман «Лед», а скоро на экранах должен появиться фильм «Копейка», снятый по его сценарию. Однако популярность никак не помогла Сорокину в получении американской визы. Обозреватели «ГАЗЕТЫ» Антон Долин и Николай Александров взяли интервью у писателя-отказника. «Лед». Новый роман Владимира Сорокина.

— Вы на себе не чувствуете бремени популярности?

— Я вообще после опыта похода «За стекло», который носил для меня чисто экзистенциальный характер — просто хотел побывать в центре циклона, активно торможу все приглашения. Я больше не хочу туда ходить. Во-первых, потому что не интересно уже, во-вторых, потому что ток-шоу — бесперспективная вещь совершенно. Да и вообще в телевизионном разговоре мало что можно почерпнуть полезного. Ну, а на улице — я уже как-то смирился с этим.

— А опыт этого узнавания-неузнавания сыграл какую-нибудь роль в истории с американской визой? Вы же все-таки теперь не просто писатель, но человек публичный? И вообще, что это за история, почему вам отказали?

— Это было замечательно. Вообще я давно не видел такой совершенной паранойи. То, что нас дважды обыскали перед посольством, — это любопытно, но ещё ничего. Хотя мне понравилось, что возле мест, где нас обыскивали — меня попросили снять ремень, показать нательный крестик, — на стекле перегородки висели три портрета: Буш, Пауэл и Кондолиза Райс. Я вдруг понял, что, проглотив совок, Америка им же и отравилась.

И дальше мы попали в какой-то отстойник, где за стеклом сидели пять архангелов таких. Люди подходили к ним. И надо было говорить в такую щель, наклоняясь. Со мной разговаривал, в общем, симпатичный молодой человек, но как бы с безумными, немного выпученными глазами. Перед ним лежала моя анкета, которую послал ПЕН-Центр. Что такое ПЕН-Центр, он, наверное, знал. Тем не менее он спросил меня о профессии. Я сказал, что я писатель. На что он спросил: «А что вы мне прынэсли?». «В каком смысле?» - думаю, что он имеет в виду деньги или водку. Он сказал: «Ну, где ваши книги?». Я говорю, они в магазинах. «А, их нет, значит. Ваша цел поездки?». Причем, у него лежит приглашение из Питтсбургского университета, и все там написано: кто я, биография моя и т.д. Такой советский стиль. Я говорю: «Я еду в Питтсбург, по приглашению Питтсбургского университета, чтобы показать там фильм „Москва“ на конференции „Литература и кино“ и о нем рассказать». Он говорит: «О чем этот филм?». Я говорю: «Он о Москве девяностых». И вновь пауза. Он сидел-сидел, потом говорит: «Ну, говорыте, говорыте. Я хочу, чтобы вы мне дали хороший рассказ. Вы же писател». Я понял, что здесь просто чистое «ау» такое началось.

«Ну, что я могу сказать о фильме…». «Где этот филм?». Я говорю, что он так же, как книги, везде продается сейчас. Он, не зная, о чем дальше говорить со мной, спрашивает: «Назовите мне персонажей этого филма». Я перечислил: Майк, Марк, Лев, Ирина, Ольга, Маша. Он задумался: «Расскажите мне про Ирына». Я говорю: «Она содержит ночной клуб, у нее две дочери, она алкоголик». Он вдруг стал что-то быстро-быстро писать. Его как-то тема алкоголизма, видимо, подстегнула. И сказал: «Господин Сорокин. Американская посольство считает нецелесообразным выдать вам визу». На этом все закончилось.

— Но это глобальный отказ или разовый?

— А мне как-то все равно. Честно говоря, больше мне не хочется туда ходить. Может, в этом некий знак, что надо поворачиваться к Востоку…

— В Америку вы больше не будете пытаться ехать?

— Ну, начать с того, что у меня дел там никаких нет.

— Позовут, пришлют приглашение…

— Ну, посмотрим… На самом деле, мне очень хочется в Сибирь поехать. Я хочу сплавать по какой-нибудь сибирской реке. Думаю, летом поеду… в июле.

— То есть поближе к месту падения тунгусского метеорита, который сыграл столь значимую роль в романе «Лед». Кстати, вы не думали снять фильм по этому роману?

— Дело в том, что каждый раз, когда я пишу, я делаю как бы кино для себя. Я все вижу как некое кино, и «Лед» в этом смысле не исключение. Получаю всегда большое удовольствие. И потом, когда сеанс закончен — причем это долгий сеанс, «Лед» писался с перерывами где-то год, — идеи, что из этого может получиться ещё какое-то кино, кажутся бесперспективными. Поэтому я никогда никому не предлагал экранизировать свои вещи.

— И никто вам не предлагал?

— Самое смешное обращение было в середине девяностых. Какой-то человек с полубандитской лексикой позвонил мне ночью. Он сказал, что ему очень понравился роман «Тридцатая любовь Марины» и он очень хочет сделать кино с двумя условиями: чтобы я был режиссером и чтобы роль Марины сыграла Марина Неелова. Но я был не очень серьезно настроен и предложил более радикальный вариант: чтобы Марину сыграла Нонна Мордюкова. На этом разговор закончился. А так — были какие-то предложения, но я их мягко пресекал. Говорил, что ничего не получится по ряду причин. В одном случае — что надо делать дорогое кино, иначе смысла нет, в другом — что не вижу людей, которые могут это сыграть.

— Но если бы вдруг вам предложили экранизировать «Лед», вы бы его серьезно переделывали или по возможности оставили композицию романа нетронутой?

— В любом случае сценарий и роман — разные жанры. Даже если роман очень кинематографичный. Первая часть романа «Лед» вообще выглядит почти как сценарий. Но все равно задачи другие. Я, видимо, просто пресытился русским кино и сейчас хочу вернуться к своей тихой профессии литератора.

— А почему, с вашей точки зрения, русское кино не получается?

— Дело в том, что русская культура мне вообще представляется таким ландшафтом, по которому прошло стадо литературных слонов. Там все вытоптано слоном по имени Великая русская литература. Особенно заметно это стало во второй половине XX века. Поэтому многим режиссерам мешает литературная парадигма. Они перестали просто видеть, хотя хорошо понимают, что они хотят снять… Я всегда считал, что кино — это прежде всего картинка. А в русском кино это не так.

— Но ведь помимо Великой русской литературы было Великое советское кино — Эйзенштейн, Тарковский, Параджанов. Кино шестидесятых. Все равно все прекратилось в девяностых.

— До войны, на самом деле. Вы послушайте, как они говорят. Там все задавлено звуковой дорожкой. Это визуализованная литература.

— А Гайдай, его ранние работы?

— Ранние две вещи, бессловесные — да. Но потом — это же анекдоты словесные. Люди цитируют из «Бриллиантовой руки» фразы. Они же не цитируют картинки. Каждый раз, когда бываю на Западе, я захожу в видеопрокат. Получается, что после войны было не более пяти русских фильмов, которые вошли в мировой кинематограф — несколько фильмов Тарковского, «Летят журавли» и «Война и мир».

— Да и то потому что «Война и мир» — это «Оскар», а «Летят журавли» — это «Каннская золотая ветвь»… Ну, а Параджанов?

— Его, кстати, нет в видеотеках. Он-то как раз мне близок, потому что он визуален. И понятно, почему он здесь был белой вороной. Его упрекали в отсутствии сценария, потому что у него нет литературы. Зато довоенное кино — там уж минимум двадцать фильмов есть. Пока Россия остается литературной страной. Здесь очень важно слово. Сейчас как раз с русской переводной литературой дело на Западе обстоит лучше, чем с русским кино. Есть хотя бы десять писателей, о которых западный читатель слышал. И это продолжается уже лет пятнадцать, наверное. Русская литература конвертируема. А вот с русским кино дело гораздо хуже обстоит.

— А что вы думаете о недавней попытке экранизировать бестселлер «Азазель» Бориса Акунина?

— Ну, я все-таки хочу дождаться, что из этого Верхувен сделает. Но, в общем, это говорит скорее в пользу маленького литературного ренессанса, который вот уже два года тихонько тлеет здесь. И Акунин оказался тем ледоколом, который проломил льды трэша…

— А почему Акунин, а не Пелевин, например?

— Весь проект Акунина носит концептуальный мегахарактер. И в этом смысле чем он отличается от того же Пелевина? Пелевин — это нормальный прозаик, а Акунин — это концептуалист. Кстати, почему он вызвал интерес на Западе? Потому что попытался по-новому взглянуть на Россию, на XIX век. Взглянуть через детектив, через массовую культуру, чего, собственно, из русских писателей никто не делал.

— Ну, а вы сами — не как писатель, а как сценарист — не принимаете участия в этой глобальной экзекуции литературы над кинематографом? Фильмы при вашем участии не получаются слишком словесными? Как вы с этим боретесь?

— Бороться с литературной парадигмой должен режиссер. И мне в «Москве» как раз очень понравилось, что там такой густой и долгий видеоряд. Что многих раздражало. Но от литератора, который пишет сценарии, не стоит ждать некоей визуальной парадигмы. Это задача режиссера и оператора. Проблема в том, что ты можешь видеть все, что хочешь, когда пишешь сценарий. Но ведь получится совсем другое кино. Впервые это вообще действует как шок, но потом я понял, что это нормально. Кино — это коллективная работа. Это постройка некоего корабля. Один человек его не может построить. В общем, русское кино — тяжелая работа, когда к тому же недостаток средств и техники заставляет режиссера делать вынужденные ходы. И я рад, кстати говоря, что при съемках «Копейки» таких ходов не было. Зато и фильм снимали три года.

24.04.2002